Только это!..
А в сумраке вещают голоса:
– «Бог этого мира» пал от руки техники – молитесь новому идолу, толпе!
Бежать из смрадного города в горы безмолвия, вглядываться в лица облаков, сразиться с чудовищем всепоглощающей злобы и скользить в утлой лодке гордого одиночества по волнам бытия…
Злоба ночи – абсурднее не сыскать словосочетания. Всё, рождённое одним днём, тленно, зло…
Но не обратится ли грязный поток толпы в безжизненный песок безлюдия?
Уходили уже в исступлённые пустыни, опалённые лихорадкой городов и современности – процесс не нов, выводы ещё древнее!
В японской манге стоны тоски явственно зазвучали с «Евангелиона».
Это Синдзи изливал потоки слёз и жалоб (наивно полагая, что сможет противостоять):
"Надо быть гордым и независимым!" – твердит больной юноша-неудачник, словно заклинание:
Позовут: "Караул! Караул!" – и страх отступает, словно скорченная в комок тень, и хошоро словно бальзам на израненную душу.
И носятся с этими болезненными восторгами и своей мятущейся душой. Да только порой в этой выжженной пустыне нестерпимо зябко:
Иногда в этой безжизненной пустыне становится невыносимо холодно и неуютно: словно бесплотный ветер воет прямо в истерзанную душу.
А слепой хоровод играючи швыряет их судьбами, словно беспутный мяч:
Смертельному отчаянию то мяч помеха, то ангел-хранитель!.. Не смог одолеть современность, не сумел ужиться с другим, вдвоём, но ещё горше познал горечь одиночества –
Куда бежать?
Мечтал стать простым мужиком – но это грубо, трудно, непосильно…
Чем бы жизнь отравить?
Развратные объятия продажных девиц? Или надменная красота светских львиц?
Но и с ними не легче, слабая душа от них может сгинуть!
«Всё это слишком реально»!
Надо преобразить унылость мечтой, и сумрачная действительность охотно подыграет:
В ночной пустыне лишь холодные, вечно недостижимые звёзды да ласковое прикосновение морской воды, словно грустная песня –
Манят праздники и нежные лица, свернувшиеся клубочком котята, стальные доспехи с развевающимся плащом и застывшие, словно изо льда, улыбки.
Или развевающиеся кимоно и юные гейши с тайным прищуром глаз.
Веет грехами юности, а он наивно мнит – спасён…
Совсем холодными и одинокими не могут быть и в пустыне, но и сгореть боятся.
И вот приходится мечтать,
Иными словами:
не любовь, а лишь влюблённость, дозволяющая лишь целомудренный поцелуй – как учит кодекс самурая.
И теплится – неугасимый огонёк в душе безжалостного убийцы.
И переливаются глаза величиной с почтовую марку – почему они такие большие?
И девушка, о которой грезит – это, конечно, не грубая крестьянка и не продажная танцовщица, а беззащитное, обиженное жизнью создание –
«Рабыней будь»… – ты безмолвствуешь, не любя… В любви этих мечтателей должна быть неповторимость и величие –
Из склепа вещают голоса мертвецов… И та, о которой мечтают, не простая женщина, хотя как бы и женщина, с телом вампира, белым, как светящийся фарфор, еще не тронутый глазурью, и глазами, полными лазурного пламени. Или, как изрекает современный отшельник о своей недосягаемой возлюбленной:
Рыцарь незнакомки сделал зримой бездну одиночества.
(Как опасно растить преданных учеников!)
Где произойдёт их встреча – на холодной луне или в бескрайней бездне, в стране грёз и сновидений?
Ну а если не сыскать уединённого уголка, если повсюду рыщут злобные взгляды и вещи, то можно всё это выдумать – уединиться посреди толпы или впасть в беспамятство.
Вот оно – счастье, блаженство неземное!
Снова очарованный пойду.
Разум полон светлых ожиданий,
Сердце чует новую беду.