@Sprint 2, «Илиада» — это великая литература не потому, что она старая, а потому что она зафиксировала предельный уровень художественного и философского мышления, к которому большая часть позднейшей жанровой прозы даже не пытается приблизиться. Это текст, стоящий у истоков европейского сознания, где литература ещё не отделена от мифа, этики, политики и антропологии. В «Илиаде» нет сюжета в современном понимании, нет «развития персонажа» как психологического трюка, нет утешительной морали. Есть мир, в котором человек впервые осознаёт себя между богами, судьбой и собственной яростью, и это осознание выражено с такой плотностью, которая до сих пор не исчерпана.
Главное величие «Илиады» — в её онтологической серьёзности. Гомер не рассказывает историю ради развлечения или идеи. Он фиксирует устройство мира, где человеческое достоинство существует только в условиях неизбежной гибели. Ахилл не «герой» в воспитательном смысле и не персонаж для идентификации, он — форма вопроса: что остаётся от человека, если он знает свою судьбу и всё равно действует. Каждый эпизод поэмы встроен в космический порядок, где война — не приключение, а фундаментальное состояние бытия, а слава, честь, ярость и жалость — не эмоции, а силы, определяющие реальность. Язык «Илиады» не обслуживает сюжет, он создаёт мир: повтор, формулы, эпитеты работают как ритуал, а не как стиль. Это литература, которая не объясняет, а утверждает.
На этом фоне проза Стругацких и Желязны принципиально принадлежит другому, куда более позднему и упрощённому уровню культуры. Это литература идеи, а не бытия. Она исходит из предположения, что мир объясним, что конфликт можно рационализировать, что человек по своей сути исправим, а история — это пространство эксперимента. Даже когда Стругацкие пишут о трагедии, она всегда подчинена гуманистической рамке, всегда содержит скрытый педагогический жест. Их тексты работают как интеллектуальные модели, где персонажи служат носителями взглядов, а не узлами судьбы. Это делает их прозу интересной, но лишает её онтологического веса. Мир Стругацких не страшен в корне, он проблемен, но потенциально разрешим, и потому никогда не достигает трагического регистра «Илиады».
Желязны, в свою очередь, идёт ещё дальше в сторону игры. Его мифология — это сознательный коллаж, ироничное переписывание архетипов, эстетическое жонглирование образами. Он работает не с мифом, а с его оболочкой, не с сакральным, а с культурной памятью о сакральном. Его боги — персонажи, его судьба — трюк, его конфликт — аттракцион. Это виртуозно, остроумно и эффектно, но принципиально несопоставимо с «Илиадой», где миф не цитируется, а проживается. Там, где у Гомера бог — это сила, определяющая человеческое существование, у Желязны бог — это стиль и функция.
Ключевая разница заключается в отношении к трагедии. «Илиада» не объясняет трагедию и не оправдывает её. Она показывает мир, в котором страдание не имеет смысла, но имеет форму, и именно эта форма и есть предмет искусства. Ни Стругацкие, ни Желязны не выдерживают такого уровня жестокости к читателю. Их тексты всегда оставляют выход: надежду, иронию, прогресс, эволюцию, моральный вывод. В этом смысле они ближе к подростковой литературе не по качеству письма, а по типу отношения к реальности. Они предполагают, что читателя нужно защитить от окончательной безысходности.
Поэтому на фоне «Илиады» их произведения действительно выглядят облегчёнными. Не потому, что они плохо написаны, а потому что они принадлежат культуре, которая уже не может говорить о войне, смерти и судьбе без дистанции, комментария и оправдания. «Илиада» же — это текст до комментария, до психологии, до гуманизма в современном смысле. Это литература, которая не утешает, не воспитывает и не объясняет, а фиксирует человека в его предельном состоянии. Именно поэтому она остаётся великой, а большая часть интеллектуальной фантастики XX века — при всей своей изобретательности — остаётся литературой идей, а не судьбы, и потому неизбежно кажется детской на фоне текста, который до сих пор способен выдерживать самый жёсткий философский и эстетический анализ.